I. Средовой подход
Слово «среда» появилось в профессиональном лексиконе российских архитекторов в конце шестидесятых и занесено оно было влиянием экологии и экологического сознания. Суть представлений о среде сводилась к тому, что это комплексное многослойное явление, в котором обнаруживается естественный, природный компонент, называемый иногда «биосферой», и компонент искусственный, культурный, который не вполне справедливо именуется «техносферой».
В отличие от природной сферы, имеющей лишь физический облик, в среде, созданной человеком, различается нематериальное, вроде языковой, правовой, социальной среды, и материальное, то, что имеет отношение к архитектуре и архитекторам. Если в природном мире присутствие субъекта до конца не выяснено, то мир культурный отмечен выраженной субъектностью. У рукотворной среды всегда есть создатели и обитатели.
Носителями средовых настроений в отечественной архитектуре конца шестидесятых – начале восьмидесятых годов ХХ века оказались аспиранты и сотрудники Центрального научно-исследовательского института теории истории и перспективных проблем Советской архитектуры (ЦНИИТиА), в числе которых, помимо автора данного текста, В. Глазычев, В. Гудков, А. Скокан, В. Юдинцев и компания сочувствующих коллег и собеседников. Результатом их трудов стал ряд концептуальных проектов и серии публикаций в журналах « Архитектура СССР», «Архитектура и строительство Москвы», «Техническая эстетика» и «Декоративное искусство».
Другой формой активности практически той же компании была работа на проектных семинарах Центральной учебно-экспериментальной студии художественного проектирования Союза художников СССР, или Сенежской студии.
Сенежские семинары, через которые прошли десятки художников, дизайнеров и архитекторов, вплоть до завершения работы студии в конце восьмидесятых, были верны средовой тематике, предпочитая проекты пешеходных улиц, парков, промзон и т.п.
В начале семидесятых новым очагом средовых увлечений становится организованный А. Гутновым в Научно-исследовательском и проектном институте генерального плана г. Москвы, Отдел перспективных исследований, куда перешли А. Скокан и В. Юдинцев. Целью, выполненного Отделом Проекта детальной планировки центра Москвы, становится непопулярное до того бережное восстановление и лечение деформированной исторической ткани города. Практическим итогом работы А. Гутнова и его коллег оказывается Старый Арбат – «средовой» объект, ставший прототипом и предшественником пешеходных улиц многих российских городов.
С некоторым запозданием средовое вольнодумство проникает во Всесоюзный научно-исследовательский институт технической эстетики. Принесенная сюда усилиями консультантов Сенежской студии В. Глазычева, Е. Асса, А. Ермолаева средовая тематика оснащается лозунгами удобства, комфорта, эргономичности, технологичности, современности и эффективности.
С середины семидесятых годов упорные попытки практического использования средового подхода предпринимаются автором этих воспоминаний, организовавшим отдел экспериментального проектирования в Центральном научно-исследовательском институте экспериментального проектирования общественных зданий имени Б.С. Мезенцева (ЦНИИЭП им. Б.С. Мезенцева). В числе множества выполненных работ нереализованный до конца проект экспериментального жилого комплекса «Мещерское озеро» в Нижнем Новгороде.
Последним «адресом», по которому, в числе прочих, активно обсуждалась тема среды, была группа Перспективных проблем Союза Архитекторов СССР, созданная А. Гутновым и впоследствии возглавленная автором этого текста. Группа, объединившая многих ведущих теоретиков и практиков архитектуры тех лет (А. Иконникова, В. Глазычева, А. Кривова, Ф. Новикова и многих других), не всегда совпадавших во взглядах и суждениях, сыграла несомненную роль в воспитании профессионального мировоззрения тех лет, в которое была прочно встроена тема среды.
С середины семидесятых эта тема постепенно утрачивает остроту, внутреннюю энергию и внешнюю востребованность, которая и без того ощущалась слабо. Тем не менее, средовой подход не исчезает бесследно, но становится более конкретным и практичным. В адаптированном, смягченном виде, часто эпизодически и фрагментарно, осознанно или интуитивно, этот подход обнаруживается в высказываниях, оценках, диссертациях, других текстах, в проектах и постройках последующих лет.
Запоздалым отзвуком средовой тематики и, одновременно, признаком несостоявшегося к ней возвращения в краткий период перестройки стало появление в учебных заведениях специализации под названием «Дизайн архитектурной среды». Некоторая нелепость такой формулировки, дожившей до наших дней, как и растущая популярность средовой тематики, заставляют снова обратиться к понятию «среды».
Экологическое сознание шестидесятых быстро меняло отношение и к природе и к культуре. Пафос покорения, подчинения и преобразования природы вытесняется желанием беречь, сохранять, знать и не нарушать естественно сложившиеся законы. Перенос этих взглядов на культуру, культурный ландшафт занял не много времени. Новые взгляды на рукотворное окружение потребовали для этого окружения более нейтральное и емкое определение, чем «город», «дом» или «деревня». В итоге из словаря «мира природы» было успешно заимствовано слово «среда». Выбор этот как минимум указывал на предпочтительность сбалансированных отношений культурного и природного, на природоподобие мира культуры и его способность к самодвижению.
Вторым источником новых представлений стали книги Н. Виннера и Л. фон Берталанфи, посеявшие в головах студентов МАрхИ 1960-х зачатки системного сознания. Под влиянием этих представлений средовая тематика увязывается с темой расселения и выстраивается в единую картину, объединяющую все, что происходит в диапазоне от страны до дома.
Одновременно системные представления позволяют анатомировать культурное пространство, выявить элементы и связи, замкнутые, «целевые» пространства и транзитные, соединительные, позволяют обнаружить особую значимость связей и порядка связей или структуры, т.е. каркаса, скелета, определяющего устройство системного целого.
Третьим источником средовых увлечений были труды М. Бахтина, Ю. Лотмана, М. Гуревича, молодого А. Левинсона и их коллег. С их помощью было открыто и доказано прямое и непосредственное влияние культуры на окружающие нас предметы и пространства, а лежавшие в основании советского взгляда на город и мир идеологические догмы и функционалистские схемы были не столько опровергнуты (опровергнуть их было невозможно), сколько препарированы, нейтрализованы и лишены неприкасаемости. Культуроориентированность, использование энергии и потенциала культуры, становится одним из базовых принципов средового подхода.
Четвертым источником, вдохновлявшим средовой подход, оказались, ставшие сегодня классическими, труды трех американцев: К. Александера, Р. Вентури и У. Дженкса. Несмотря на то, что эти тексты носят концептуальный, манифестационный характер и повествуют о разном, их объединяло многое. Их героем становится не Город будущего, волновавший Э. Говарда и Ле Корбюзье, а реальный окружающий мир, его казалось бы не столь важные детали и подробности. Этот мир следует не менять, но осмыслить, принять и встроить в собственные представления. А поскольку это осмысление связано с погружением в современную культуру, возникает эффект движения архитекторов навстречу культурологам, напоминающий строительство того же тоннеля, но с другой стороны, со стороны среды.
Средовой подход не пользовался особой поддержкой, но и не сталкивался с запретами. Он существовал параллельно с официальной доктриной, стараясь не касаться и не задевать ее. Изначально средовые энтузиасты претендовали на области, оказавшиеся вне современной архитектуры и официального советского градостроительства. Таковыми были исторические города, их приходящая в упадок ткань, неразвитые, незавершенные участки нового города, его пустые и неорганизованные пространства. Рассуждения вчерашних студентов о среде начальникам и чиновникам казались родом безобидных чудачеств, хотя по существу являлись несомненной альтернативой господствующим представлениям, очевидно реакцией на быстро накапливающуюся усталость от типовой застройки типовых микрорайонов.
Город, одинаковый для всех, абсолютно предсказуемый и стерильный, искусственный, модернистский и функциональный, постепенно утрачивал привлекательность, что по сути означало запрос на смену ценностных ориентиров и профессионального инструментария.
Средовой подход обязан рождению не только литературе. Он был продуктом культуры тех лет, которые за неимением лучших названий, принято считать временем или эпохой рождающегося постмодернизма. В СССР, успевшем за полтора-два десятилетия больше других пострадать и устать от насаждаемых государством модернистских догм, их преодоление могло происходить лишь латентно и фрагментарно, от случая к случаю, движениями снизу, временами достаточно ощутимыми. Один из таковых случаев и был связан со средовым подходом в архитектуре, где идеологическое давление было менее ощутимо, чем, например, в изобразительном искусстве. По сути, средовой подход был попыткой возврата архитектуры в актуальную культуру, с которой она была насильственно разлучена в 1955 году Н. Хрущевым.
У постмодернизма не было, да и не могло быть общей и единой позитивной программы. Он был порождением зародившегося на Западе в конце шестидесятых протестного движения, приведшего к отказу от множества условностей, правил и догм. Постмодернизм реабилитировал массовую культуру и эклектичность, расширил арсенал выразительных средств, сделал возможным обращение к самым разным источникам от архаики до антиутопий, признал допустимость случайного, непредсказуемого, неожиданного и противоречивого. Все эти черты и особенности, труднореализуемые в случае работы с отдельным домом, вполне органичны в отношении среды, которой противопоказаны необъяснимые запреты и простодушный аскетизм.
Советская власть была убеждена, что знает, что нужно для счастья людей, и среда в число этих нужд не входила. Как не входило все то, что наполняло и определяло среду и ассоциировалось с реальной жизнью. Власть успешно преображала историческую ткань поселений, искореняла проходные дворы, закоулки, переулки и подворотни, боролась со стихийными рынками, уличной жизнью, торговлей с рук и неофициальным предпринимательством. И в тот момент, когда последние следы и редкие приметы буржуазности должны были окончательно исчезнуть, советская утопия рухнула.
В сменявших друг друга моделях: соцгорода, города Великой стройки коммунизма, Нового города, Образцового социалистического города, среде не было места. Ни трудовые будни, ни праздники с демонстрациями трудящихся в среде не нуждались, но именно отсутствовавшая в СССР среда, разнообразная, насыщенная, богатая и сложная, оказалась одним из самых убедительных аргументов в пользу капиталистического мира, с которым велась непримиримая борьба.
Эталоном и прообразом не просто среды, но среды благоустроенной, цивилизованной, привлекательной, воспетой литературой, театром, живописью и кинематографом, стала среда Парижа конца XIX века, созданная встречными усилиями власти в лице Османа и городского сообщества, объединившего представителей малого бизнеса, людей свободных профессий, служащих, интеллигенции (по-русски – разночинцев), всех тех, кто в СССР именовался мещанами и мелкой буржуазией.
Многие города мечтали, а иные продолжают мечтать завести свои Большие бульвары, Елисейские поля, открытые для всех публичные пространства с непрекращающимся движением и вечно бурлящей жизнью. Но Париж – не только Елисейские поля, это и уютные, безопасные жилые районы со своими небольшими магазинчиками, скверами и кафе, это целостный мир, в котором все взаимосвязано.
Черты сходства с этим миром до середины пятидесятых годов прошлого века обнаруживались и в российской действительности. До начала массового индустриального строительства облик страны определялся накоплениями прошлых времен. При этом предвоенная реконструкция Москвы и послевоенное восстановление, в отличие от событий двадцатых – начала тридцатых годов, опирались на вполне традиционные принципы и представления. Советская архитектура, вопреки риторике, немногим отличалась от архитектуры Испании, Франции или США тех времен, а строительство по индивидуальным проектам, даже в отсутствии частной собственности, позволяло сохранять уникальность окружения – важнейший признак средового присутствия.
Конец всему этому наступил с приходом типового проектирования и выморачиванием исторической застройки. Место среды и средового пространства, создаваемого самыми разными домами, заняли неорганизованные пустоты между домами и независимое от типовых домов благоустройство, иногда заполняемое продуктами дизайна.
К началу семидесятых, в период формировавшегося средового подхода, утопии и жесткие идеологемы стали вытесняться вполне прагматическими установками, в центре которых стоял «квадратный метр». В условиях нарастающего дефицита ресурсов метр жилья, место в школе и койка в больнице стали абсолютными ценностями, вытеснявшими все то, что пребывало в сфере идеологии, помимо них и рядом с ними.
Пространство между домами, заполнявшееся благоустройством по остаточному принципу, все больше напоминало некую темноту, и именно эту темноту старались заполнить адепты средового подхода. Среда в их понимании, хотя и претендовала на нишу, занятую благоустройством, но, в отличие от благоустройства, была не чем-то вторичным и дополнительным, не гарниром к главному блюду, а блюдом не менее важным, чем дома.
С самого начала ее осмысления среда предстала явлением двуслойным, предметно-пространственным. Если предметный слой был ближе области проектирования вещей и интерьера, то пространственный оказывался парадоксальным образом неотдел